Неточные совпадения
Тентетникову показалось, что с самого дня приезда их
генерал стал
к нему как-то холоднее, почти не замечал его и
обращался как с лицом бессловесным или с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
— Петр Петрович! — закричала она, — защитите хоть вы! Внушите этой глупой твари, что не смеет она так
обращаться с благородной дамой в несчастии, что на это есть суд… я
к самому генерал-губернатору… Она ответит… Помня хлеб-соль моего отца, защитите сирот.
Артемий Филиппович (в сторону).Эка, черт возьми, уж и в
генералы лезет! Чего доброго, может, и будет
генералом. Ведь у него важности, лукавый не взял бы его, довольно. (
Обращаясь к нему.)Тогда, Антон Антонович, и нас не позабудьте.
— «Армия спасения». Знаете:
генерал Бутс и старые девы поют псалмы, призывая каяться в грехах… Я говорю — не так? — снова
обратился он
к Марине; она ответила оживленно и добродушно...
Paз в неделю старый
генерал по долгу службы обходил все казематы и спрашивал заключенных, не имеют ли они каких-либо просьб. Заключенные
обращались к нему с различными просьбами. Он выслушивал их спокойно, непроницаемо молча и никогда ничего не исполнял, потому что все просьбы были не согласны с законоположениями.
— Спроси, встала ли Анна Васильевна, — сказал
генерал денщику, — и подай еще чаю. Еще что-с? —
обратился генерал к Нехлюдову.
— Хотите водки? —
обратился он по-французски
к подошедшему англичанину. Англичанин выпил водки и рассказал, что посетил нынче собор и завод, но желал бы еще видеть большую пересыльную тюрьму, — Вот и отлично, — сказал
генерал,
обращаясь к Нехлюдову, — можете вместе. Дайте им пропуск, — сказал он адъютанту.
Александр содрогнулся и сказал,
обращаясь к Милорадовичу, который тогда был генерал-губернатором в Петербурге...
Каторжные в течение трех лет корчевали, строили дома, осушали болота, проводили дороги и занимались хлебопашеством, но по отбытии срока не пожелали остаться здесь и
обратились к генерал-губернатору с просьбой о переводе их на материк, так как хлебопашество не давало ничего, а заработков не было.
Генерал-губернатор
обратился к командиру с просьбой — дать переводчика немецкого языка.
Вместо Наполеона я
обращаюсь к Даву и говорю, как бы во вдохновении: «Улепетывайте-ка,
генерал, восвояси!» Проект был разрушен.
— Князь, — резко и неподвижно
обратилась к нему вдруг Настасья Филипповна, — вот здесь старые мои друзья,
генерал да Афанасий Иванович, меня всё замуж выдать хотят. Скажите мне, как вы думаете: выходить мне замуж иль нет? Как скажете, так и сделаю.
— Ах,
генерал, — перебила его тотчас же Настасья Филипповна, только что он
обратился к ней с заявлением, — я и забыла! Но будьте уверены, что о вас я предвидела. Если уж вам так обидно, то я и не настаиваю и вас не удерживаю, хотя бы мне очень желалось именно вас при себе теперь видеть. Во всяком случае, очень благодарю вас за ваше знакомство и лестное внимание, но если вы боитесь…
—
Генерал, кажется, по очереди следует вам, —
обратилась к нему Настасья Филипповна, — если и вы откажетесь, то у нас всё вслед за вами расстроится, и мне будет жаль, потому что я рассчитывала рассказать в заключение один поступок «из моей собственной жизни», но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, потому что вы должны же меня ободрить, — заключила она, рассмеявшись.
— Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? —
обратился генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и с большим любопытством спрашивал он Ганю.
—
Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? —
обращается Очумелов
к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб соврать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!
Наконец
генерал надумался и
обратился к «батюшке». Отец Алексей был человек молодой, очень приличного вида и страстно любимый своею попадьей. Он щеголял шелковою рясой и возвышенным образом мыслей и пленил
генерала, сказав однажды, что"вера — главное, а разум — все равно что слуга на запятках: есть надобность за чем-нибудь его послать — хорошо, а нет надобности — и так простоит на запятках!"
Почти беспрерывно он
обращался к отцу с требованием денег, и надо отдать справедливость
генералу, он редко отказывал.
Вот
к нему-то и
обратился генерал в настоящем случае.
— Конечно, конечно, и кому же, как не тебе, генерал-инспектору всей пехоты, распоряжаться этим делом, я
к тебе
обратился, на тебя и полагаюсь; лучшего исполнителя и не найти, я помню твою гатчинскую службу при покойном отце моем. Не правда ли, Алексей Федорович? —
обратился государь
к стоявшему в некотором отдалении князю Орлову.
Генерал этот, изумленный внезапною немилостью государя,
обратился к графу Кутайсову, объяснив несправедливость и клевету Аракчеева. Кутайсов был в то время в ссоре с последним и потому поспешил открыть истину государю.
— Э, нет! — воскликнул
генерал. — В корпусах другое дело. Вон в морском корпусе мальчишке скажут: «Марш, полезай на мачту!» — лезет! Или у нас в артиллерийском училище: «Заряжай пушки — пали!» — палит! Есперка, будешь палить? —
обратился он
к сынишке своему.
— У здешних мировых судей, —
обратился он
к Вихрову, — такое заведено правило, что если вы
генерал или вообще какой-нибудь порядочный человек, то при всяком разбирательстве вы виноваты; но если же вы пьяный лакей или, еще больше того, какой-нибудь пьяный пейзан, то, что бы вы ни наделали, вы правы!.. Такого правосудия, я думаю, и при Шемяке не бывало!
Но так как фабричным приходилось в самом деле туго, — а полиция,
к которой они
обращались, не хотела войти в их обиду, — то что же естественнее было их мысли идти скопом
к «самому
генералу», если можно, то даже с бумагой на голове, выстроиться чинно перед его крыльцом и, только что он покажется, броситься всем на колени и возопить как бы
к самому провидению?
— Да, мы рассмотрим после, — проговорил
генерал,
обращаясь к стоявшим на коленях просителям. — Встаньте… Приходите ко мне послезавтра, тогда разберем ваше прошение, а теперь, как сами видите, барину некогда.
Генерал перевел дух, посмотрел через очки на слушателей и, облокотившись рукой на кучку лежавших перед ним деловых бумаг,
обратился к набобу...
— Найти и взять, — крикнул
генерал,
обращаясь к близстоявшему городовому.
— Сделайте, что вы хотите,
генерал, но я
обращаюсь к вашей милости и на вас одних надеюсь.
— Садитесь, — произнес он в ответ на приветствие гостя и на его вопрос о здоровье, — Мать, дай нам чаю, —
обратился он
к жене и сейчас же добавил, — рад-с, весьма рад-с, что вы пришли. Хотел посылать, да послов не нашел. А видеть вас рад, может скоро умру, надо с друзьями проститься. Впрочем, у меня-с друзей нет… кроме ее, — добавил
генерал, кивнув по направлению, куда вышла жена.
Мы стали ходить два раза в неделю в гусарский манеж, где на лошадях запасного эскадрона учились у полковника Кнабенау, под главным руководством
генерала Левашова, который и прежде того, видя нас часто в галерее манежа во время верховой езды своих гусар,
обращался к нам с приветом и вопросом: когда мы начнем учиться ездить?
— А! Растопчин! —
обратился Павел Петрович
к одному из своих генерал-адъютантов. — Поди, скажи, что я жалую его в подполковники.
Предавшись такому течению мыслей, государь все милостивее и милостивее стал
обращаться с Паленом, который вскоре так опутал его своими оригинальными и лицемерно-чистосердечными речами, что стал ему казаться самым подходящим человеком для занятия должности, требующей верного взгляда, ревностного усердия и безграничного послушания. Первая цель хитросплетенной придворной интриги была близка
к осуществлению. Генерал-губернатор Буксгевден висел на волоске.
Нехлюдов, недружелюбно посмотрев на самовар, на портрет
генерала и на полати, на которых торчал из-под какой-то ветошки конец трубки в медной оправе,
обратился к мужику.
Ратмиров поднес батистовый платок
к носу и грациозно умолк; снисходительный
генерал повторил:"Шалун! Шалун!"А"Вогis"
обратился к даме, кривлявшейся в пустом пространстве, и, не понижая голоса, не изменяя даже выражения лица, начал расспрашивать ее о том, когда же она"увенчает его пламя", так как он влюблен в нее изумительно и страдает необыкновенно.
— Вы сами меня
к нему послали, — заметил сквозь зубы
генерал и,
обратившись к Литвинову, спросил его по-русски: — Пользуется ли он баденскими водами?
— Excusez ma femme.] но все это пока в сторону, а теперь
к делу: бумага у меня для вас уже заготовлена; что вам там таскаться в канцелярию? только выставить полк, в какой вы хотите, — заключил он, вытаскивая из-за лацкана сложенный лист бумаги, и тотчас же вписал там в пробеле имя какого-то гусарского полка, дал мне подписать и, взяв ее обратно, сказал мне, что я совершенно свободен и должен только завтра же
обратиться к такому-то портному, состроить себе юнкерскую форму, а послезавтра опять явиться сюда
к генералу, который сам отвезет меня и отрекомендует моему полковому командиру.
Генерал часто
обращался к нему, и весьма вежливо.
— Да, брат, дождалась Россия после многолетних невзгод красного солнышка… В лучах славы великого отца воссела на дедовский престол его мудрая дочь… Служи, Саша, служи нашей великой монархине, служи России! — с энтузиазмом воскликнул
генерал,
обращаясь к мальчику, снова вернувшемуся
к уборке своих книг.
Успех французского революционного оружия обеспокоил всех европейских государей. Император Павел послал в Австрию вспомогательный корпус под начальством
генерала Розенберга, но Англия и Австрия
обратились к русскому императору с просьбою — вверить начальство над союзными войсками Суворову, имя которого гремело в Европе. Его победы над турками и поляками — измаильский штурм, покорение Варшавы — были еще в свежей памяти народов.
— Я это знала; видишь, ты сам напутал, Василий Иванович, — по женской привычке прервала,
обращаясь к мужу, речь
генерала Авдотья Федосеевна.
— Какие пустяки… Бог знает что! Вам что угодно? —
обратился генерал к следующему просителю.
— Скажите, пожалуйста! вы были свидетелем этого перехода? —
обратился к Прокопу один из
генералов.
Офицер
обратился к начальнику дивизии и рассказал ему, как было дело. Пригласили д-ра Васильева.
Генерал, начальник его штаба и два штаб-офицера разобрали дело и порешили: смотритель был обязан крикнуть: «встать!» От ареста его освободили, но перевели из госпиталя в строй.
— Да, поручик, вот что! —
обратился генерал к смотрителю. — Вы переводитесь в строй. Главнокомандующий приказал на покойные тыловые места назначать оправившихся от ран строевых офицеров, а здоровых офицеров переводить в строй. Можете выбрать, в какой из наших полков вы хотите перейти.
— Как нет? — возмутился
генерал. — Почему нет? Что это за беспорядок!.. И вы тоже, подполковник! —
обратился он
к одному из больных офицеров. — Вы должны бы показывать пример солдатам, а сами тоже лежите в фуражке!.. Почему ружья и мешки солдат при них? — снова накинулся он на Гречихина.
Генерал удовлетворенно кивнул головою и
обратился к подходящему Гречихину...
Генерал перешел через рельсы на четвертый путь, где стоял наш эшелон, и пошел вдоль выстроившихся солдат.
К некоторым он
обращался с вопросами, те отвечали связно, но старались не дышать на
генерала. Он молча пошел назад.
Генерал двинулся
к выходу и сказал,
обращаясь к нам...
— Это так-с, так!.. — согласился Елпидифор Мартыныч. — А она матерью себя почитает, и какой еще полновластной: «Если, говорит, князь не сделает этого для меня, так я
обращусь к генерал-губернатору, чтобы мне возвратили дочь».
Человек в сером сюртуке, окруженный толпою
генералов, вышел из Тайницких ворот. На угрюмом, но спокойном лице его незаметно было никакой тревоги. Он окинул быстрым взглядом все окружности Каменного моста и прошептал сквозь зубы: варвары! Скифы! Потом
обратился к польскому
генералу и, устремя на него свой орлиный взгляд, сказал отрывисто...